Заголовок карточки
Анекдоты о прусском короле Фридрихе II Великом. Отрывок из сочинения И.Г. Циммермана. 1788
Аннотация : Доктор Иоганн Георг Циммерман (1728—1795) в своем сочинении «Фридерик Великий при смерти» привел несколько анекдотов — занимательных историй (так понимали это слово в XVIII веке) о прусском короле Фридрихе II. Эти анекдоты, по мысли автора, помогают полнее раскрыть характер «сего великого человека», дают примеры, достойные «души небесной, которые будучи изображены в книгах, и переходя из уст в уста, дойдут до позднейшего потомства».
Автор
  • Фридрих II Великий - прусский король
  • Циммерман, Иоганн Георг – врач, философ, писатель
Периоды
  • XVIII в. (третья четверть)
  • XVIII в. (четвертая четверть)
Географический рубрикатор
  • Германия / Пруссия
Наименование
  • Анекдоты о прусском короле Фридрихе II Великом. Отрывок из сочинения И.Г. Циммермана
Тип ресурса
документы
Исторический период
  • Новое время
Тип исторического источника
  • Письменный источник
Тема
  • частная жизнь
  • внутренняя политика
  • быт
Образовательный уровень
  • основная школа
  • углубленное изучение
Территория
Пруссия
Народ
немцы
Язык оригинала
французский
Язык перевода
русский
Источники
Циммерман, Иоганн Георг (1728—1795). Фридерик Великий при смерти [или мои с ним свидания в продолжение последней его болезни. Сочинение славного доктора Циммермана, советника его величества, короля великобританского] / Перевод с французского. Иждивением книг Матвея Глазунова. С дозволения Московской цензуры. — М.: В Унив. тип., у Люби, Гария и Попова, 1802; Изобр. — Делакроа, Иван Иванович. Капитолий, или собрание жизнеописаний великих мужей с их портретами. — СПб.: Тип. Н. Греча, 1841.
Тело статьи/биографии :

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

<…> некоторый великий французский воин (граф де Гиберт в своем похвальном слове королю прусскому в Париже, 1787 года) сказал своей нации: «Ничто не возвышает и не трогает столько души, сколько два следующие анекдота, исполненные благородства и человеколюбия, которые, по моему мнению, суть главные доказательства доброты сердца государева». Эти два анекдота слышал я от одного из таких людей, которых я люблю, почитаю и наиболее уважаю — от г. генерал-лейтенанта Стамфорда, который ныне камергером принца Статудера, и достопочтенным мантором двух принцев Орангских. Я их расскажу здесь, хотя б они и были где-нибудь напечатаны.

Некогда король находился один в своей кладовой в Сан-Суси: против открытого окна был небольшой сундук, наполненный червонными, которые покладены были цилиндрами. Он заснул, а потому и не видел одного из своих служителей, который в это время прошел мимо окна. [С. 134] Этот, видя, что король спит, без всяких церемоний взял один ряд червонных, но Фридерик тотчас узнал, что у него этого цилиндра недостает. Он позвал тотчас одного из своих комнатных гусаров и сказал ему: «У меня пропал один цилиндр червонных, я хочу знать, кто у меня оной украл». Комнатный гусар чрезвычайно испугался и уверял короля, что он ничего об этом не знал; что, может быть, его величество ошибся; что ему казалось невозможным, чтоб кто-нибудь мог украсть эти червонные в его присутствии. «Естьли ты не можешь, — отвечал король, — сказать мне имя этого вора, то ты сам должен будешь отвечать мне в воровстве». Бедный гусар опечалился и представлял еще его величеству, что он не мог отвечать в том, что происходило в его комнате в то время, когда он там не был. «Я не хочу быть неправосудным, — сказал Фридерик, — но ты должен знать своих товарищей, и знать также, нет ли между ими плута?»

Тогда гусар старался между всеми домашними отыскать вора, и в [С. 135] том успел. Король приказал этому лукавцу войти, и сказал ему: «Плут! Ты украл у меня одни цилиндр червонных? Смотри, вот еще тебе один такой же цены; спасайся, беги из моего дому, удались из этой стороны так скоро, как только ты можешь; не теряй времени, иначе тебя непременно повесят».

Другой комнатный гусар помаленьку перекрал у него тысячу ефимков, и сверх того получал он подарки от многих министров, иностранных государей, находившихся в Берлине, за то, что он делал их участниками во всем том, что он видел и слышал. Король узнал об этом вероломстве, призвал к себе этого гусара, упрекал ему в его преступлении и сказал: «Ты меня обокрал, ты меня обманул. В наказание я тебя делаю барабанщиком». Король позвал одного адъютанта, и приказал ему тотчас поставить этого человека как барабанщика. Гусар пошел с адъютантом, пошел под предлогом найти одну вещь в свою комнату, и зажег себе там голову. Адъютант пришел к королю, и рапортовал ему [С. 136] обо всем по порядку. Король весьма тем обеспокоился и сказал: «Боже мой! Ну скажите пожалуйста, жестоко ли я поступил с сим человеком?»

По таковым чертам Фридерик заслуживает подлинно в десять крат имя Северного Соломона. Славный танцмейстер Вестрис также говаривал в Париже, что в свете только три человека великих: король прусский, Вольтер, да он сам. Но Вестрис был дурак, а вспыльчивый Вольтер беспутный. Известно, что сей последний говаривал, что он Фридерику дал прозвище Северного Соломона, которое при нем и осталось; но есть люди, которые ищут везде яд; которые с удовольствием оный собирают, потом разливают в эпиграммах.

Не совсем некстати, может быть, можно сказать мне здесь несколько о королевских собаках. Его любовь к ним была слишком велика; по крайней мере, это всегда прибавит к доказательствам о добром и благосклонном сердце Фридерика. Он ни в каком человеке не нашел такой верности, такой привязанности, как в своих собаках; и поэтому[С. 137]-то, вероятно, так много он их любил. Я всегда двух собак видал в его комнате; это были маленькие итальянские борзые собачки. Одна из них всегда лежала на креслах, покрытых синим атласом, подле короля; другая на канапе, покрытом тою же материею: они не трогались с места и совсем не лаяли, когда я входил. Когда Фридерик выходил к вечеру на террасе, чтоб пользоваться теплотою солнца, то всегда подле него ставили кресла для одной из его собак. Никакой незнакомый не подходил тогда близко к террасу, так чтоб собаки о том не предуведомили. Король, который любил уединение и спокойствие более всего, не мог сносить ни того, чтоб какой прохожий приближался к его уединенному месту, но даже того, чтоб его можно было видеть издалека.

Когда в 1785 году и в последний раз король делал осмотр (revue) в Силезии и одна из его собак была больна, то он приказал отправлять каждый день курьера, чтоб приносил ему известия о ее состоянии. По возвращении своем узнал он, что собачка его умерла и была закопана в [С. 138] землю; тогда он приказал ее отрыть, чтоб посмотреть на нее в последний раз; после во весь день никуда не выходил и плакал, как маленький мальчик. В справедливости этого анекдота я полагаюсь на авторитет Стамфорда.

<…> В Берлине сохраняют память бесчисленного множества примеров доброты сего великого человека, примеров достойных души небесной, которые, будучи изображены в книгах и переходя из уст в уста, дойдут до позднейшего потомства.

Но когда кто имел дерзость приближиться к нему с некоторою учтивостию, с игрою слов, с некоторыми чертами хорошего ума, то правда, такой человек не находит более его добрым, благосклонным и терпели-[С. 139]вым; он умел очень хорошо отправить сухо или без всяких церемоний отворотиться. <…> [С. 140]

В одном весьма язвительном сарказме, который он некогда сказал, обращался он к французскому посланнику (г. маркизу Валори, естьли я не ошибаюсь) в Берлинской опере. Все актеры были уже на театре, и когда хотели поднять занавес, он зацепился и поднялся вверх настолько, что можно было видеть одни ноги у актеров. «Г. Валори! Г. Валори! — вскричал король из своей ложи, оборачиваясь к ложе этого посланника, — посмотрите, вот французское правление, много ног, да без голов».

Одна ветряная мельница, поставленная прямо против оранжереи в Сан-Суси, очень не нравилась королю. Он приказал сказать хозяину, что естьли он согласится уступить оную ему, то он дает ему за это денег и подарит еще три ветряных мельницы в другом месте. Мельник отвечал очень сухо, что его мельница [С. 144] кормила долгое время его со всем семейством, что он увеселялся в ней хорошим видом и что он хотел жить и умереть в своей мельнице. Король был доволен этим ответом, и мельник остался при своей мельнице. Спустя несколько, Фридерик прогуливаясь с одним из своих фаворитов в садах Сан-Суси, сказал, увидев эту мельницу, что он досадовал на то, что этот мельник не захотел ее уступить. Любимец, который знал, сколько король любит позолоту, имел смелость отвечать ему: «Ваше Величество заставили бы позолотить эту мельницу». Король ничего не отвечал. Но он из всей мочи смеялся ответу одного голландского архитектора, которому он сказал некогда: «Государь мой! Ты осел»; и когда ему этот осел отвечал: «Пусть я буду таким для того, чтоб носить все то, что Ваше Величество на меня будете класть». <…> [С. 145]

<…> Следующий анекдот за-[С. 147]служивает быть здесь помещен, хотя он уже и напечатан.

Король узнавши, что один пригожий молодой человек, впрочем храбрый капрал в его гвардии, для хвастовства носил часовую цепочку, к которой, за недостатком часов, привязал он свинцовый шарик, захотел сам об этом удостовериться и приказал призвать к себе того капрала под некоторыми предлогами. «Кажется мне, г. капрал, — сказал он ему, — вы сколько храбры, столько экономны, что могли от малого своего жалованья уберечь на покупку часов».

Капрал. Я ласкаюсь быть храбрым; но мои часы не много значат.

Король (вынимая из кармана золотые часы, убранные бриллиантами). На моих пятый час; — какой по вашим?

Капр. (вынимая с дрожанием свой свинцовый шарик из мешочка). Мои не показывают ни пятого, ни шестого, но ясно представляют мне род смерти, которою я некогда умру за Ваше Величество.

Король. Вот возьмите эти часы, чтоб вам можно видеть тот час, [С. 148] в который вы умрете за меня. — Нет подлинно ни одной главы венчанной, которая бы не отдала охотно часов, обогащенных бриллиантами, за получение ответа столь удовлетворительного; хотя нет никого такого в свете, однако ж кто более венчанных глав должен смотреть за собою в подарках и быть щедрым только с благоразумием и с разборчивостью. Человек, может быть, никогда не открывает такой глупости, наглости и ненасытимости, как в своих спорах, исках, прошениях, когда он однажды узнает, что императрицы или императоры, королевы или короли склонны к тому, чтобы дарить и делать добро: эта глупость в Германии гораздо далее распространена, нежели сколько сказать можно. Я имел случай видеть множество тому доказательств и примеров.

Впрочем доброта сердца в государе есть всегда достойнейшее уважения качество, несмотря на злоупотребление, какое можно из того делать; несмотря на скорость, с которою забывают оную, когда благотворительный государь приближается к своему гробу. <…> [С. 149]


Орфография текста изменена в соответствии с современными нормами, но для сохранения звучания авторской речи конца XVIII — начала XIX веков отдельные слова оставлены в характерном написании той эпохи.

Вид вспомогательного материала
  • Иллюстрация
Вид исторического источника
  • Историческое сочинение

документы:

изображения:

статьи:

биография: